Сумеречное состояние

Страница 25 из 27

Там не было мути слабоумного. Теперь на него смотрели ясные глаза, в которых стояла боль, и может поэтому нелегко оказалось заметить это странное, необъяснимое здравомыслие.

Это тут же прошло. Арсений вздрогнул, попятившись. Женщина благодарила тех, кто помог ей подняться, благодарила за помощь ее сыну. Теперь это был обычный калека-слабоумный, он по-прежнему нес какую-то бессмыслицу, протягивая руки к Арсению.

Перед тем, как несчастного с его матерью заслонили прохожие, Арсению показалось, что подросток стал вырываться и захныкал, словно упустил что-то важное, вновь повалился на землю.

Арсений не стал выяснять, что будет дальше. Он спешил прочь, подавленный, почти испуганный – от прежнего настроения ничего не осталось. На подходе к дому он вспомнил, что так и не купил игрушку Валерии, и ему стало еще хуже. Не желая мириться со своим состоянием, грозившим перейти в подавленность на весь вечер, Арсений вернулся к ближайшему крупному магазину и купил цветы – белые хризантемы. 

Нечто как будто отпустило его.

 

 

13

 

Мужчина с длинными волосами в сером замызганном плаще покосился в сторону последнего подъезда приземистого четырехэтажного дома и решил присесть, дать ногам отдых. Ноги крутило, особенно голени, как во время непогоды, хотя было очень тепло.

Мужчина присел, вытянул ноги, закрыл на минуту глаза, подставил лицо солнцу. Беспокойство слегка отпустило. Было приятно сидеть вот так, ничего не делая, никуда не спеша, греясь на солнечных лучах, и слушать детский гомон. Перед домом гуляли стайки детей, и, наверное, именно это обстоятельство вызвало желание присесть на крыльце подъезда.

Здесь веяло уютом, обычной семейной жизнью, обычной и добротной, что и являлось высшим человеческим счастьем, о чем со временем понял мужчина в замызганном плаще.

Здесь ощущалось тепло человеческой жизни в отличие от тех пустых квартир, грязных, воняющих мочой подвалов, одиноких покинутых дворов, где всегда полным-полно неубранной опавшей листвы, и пустырей, где в последнее время своей жизни чаще всего он обретался. Да что лукавить, не в последнее время, а всю свою жизнь, всю полностью. Что-то не вспоминалось, было ли в его жизни нечто иное. Не вспоминалось и все тут, будто позади некто выставил громадный черный щит, закрывший не только землю, но и небо.

Иногда он называл себя Одинокое Сердце, так, просто, нужно же было как-то себя обозначить, хотя бы для других, с кем он пересекался, пусть все реже и реже. Прошлое имя  (было ли оно у него вообще?) уже растаяло, так что выбора не было. Он называл себя так не ради пафоса, в этом имени была скорее боль утрат и одиночества, некое клеймо, нежели позиция его «Я». Позиция, пропитанная собственным эго.

Одинокое Сердце сидел, греясь на солнце, слушал лепет детишек и чувствовал, что отсюда его не погонят сердобольные хозяйки, недовольные, что перед их подъездом рассиживается какой-то подозрительный тип, как могло случиться или, наверное, случалось, в его далеком прошлом. Скорее всего, не погонят, следовало уточнить – никогда не знаешь,

« 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 »